«Мойдодыр». Групповая выставка

Казалось бы, нет проще и яснее нравоучительной истории, чем «Мойдодыр». Сколько ни пытались найти в ней двойное дно или подтекст, как ни пытались связать с прототипами из числа современников-классиков – всё в общем-то впустую или по пустякам. Что может быть естественней и обычней, чем призыв к соблюдению гигиенических правил, тем более обращённый к ребёнку? Да, подвергался автор критике за буржуазные элементы, вроде «маминой спальни», и за обидное посягательство на почётную профессию трубочиста. Но это не мешало выходу многочисленных изданий и переизданий с самыми разнообразными иллюстрациями.

А сколько было всяких Мойдодыров! Вроде бы умывальники того времени не отличались многообразием (жестяной «коммунальный» рукомойник, как в рисунках В.Гальдяева 70-х годов – исключение). Тем интереснее было придумывать ему физиономию и, так сказать, анатомию рук и ног. Он и по характеру различается. Самым, наверное, страшным был первый – 1923 года в исполнении Ю.Анненкова, который нагрузил его водопроводными трубами и жандармскими сапожищами, отчего иллюстрации начинают буквально громыхать и лязгать. Впрочем, первое появление Мойдодыра и должно производить пугающее впечатление. Потому-то он поначалу жутковат и у В.Конашевича, и у А.Каневского, и у Ю.Узбякова, и даже у А.Елисеева – да почти у всех… Но в конце Великий Умывальник непременно полон добродушия и радости за прозревшего отрока. Кстати, некоторые художники (В.Сутеев, С.Бордюг) именно финальную сцену ставят на обложку, что вполне соответствуем их «мягкой» стилистике.
И ещё об иллюстрациях. Чуковский ведь почти не оставляет художнику простора для фантазии. Он рассказывает о происходящем очень подробно, перечисляет всех действующих лиц в порядке их появления и точно указывает, кто что делает. И вот, вероятно, чтобы не повторять друг друга, художники что-то добавляют от себя, главным образом наполняя иллюстрации людьми – либо купающимися детишками в конце, как А. Каневский и В. Сутеев, либо многочисленными горожанами, наблюдающими за уличной погоней, как А. Елисеев, М. Карпенко, а то и в угрожающе-пророческом видении, как в диафильме Е. Монина и В.Перцова.

Но вот тут-то и следовало бы заметить одну особенность авторского текста – в нём, кроме главного героя, совсем нет людей! Есть мамина спальня, но в ней нет мамы, там обитает страшный Умывальник. Спасаясь от мочалки, мальчик, как в кошмарном детском сне, бежит по пустому дневному городу и встречает только крокодила с крокодилятами! А перед этим Мойдодыр ставит ему в пример не других, чистоплотных детей, а исключительно зверюшек и насекомых. Он словно подчёркивает ту мысль, что неряшество может быть свойственно только человеку, как и многие другие пороки: «Ты ОДИН не умывался!» Не думает же он, что перед ним единственный такой ребёнок – нет, «из всех божьих тварей ты, ЧЕЛОВЕК, венец творения, один опустился до такой мерзости!» В самом деле - животных-нерях не бывает, и в какой бы грязи они не валялись, инстинкт заставляет их очищаться в меру данных им природой возможностей.

У человека-то эти возможности значительно шире: у него и водопровод, и горячая вода, и мыло, и мочалки, а он ещё смеет всем этим пренебрегать – из-за лени, по невежеству, от наплевательского отношения к окружающим и, в конце концов, к самому себе! И наш герой в своём одиночестве словно бы представляет всё это погрязшее человечество. И только ли о телесной чистоте здесь идёт речь? Ведь вода, вечную славу которой возглашает автор, всегда была символом очищения в самом широком смысле…

А процесс чистки сам по себе достаточно мучителен. Не случайно все так отчаянно ему сопротивляются – заблудшие души так же бегут от спасительных речей, как неразумные малые дети от мыла и мочалки. Ещё бы – дерёт, щиплет, кусает! Так что трудности в деле наставления на путь истинный всегда неимоверны. Это почти неизбежно приводит к тому или иному превышению допустимой степени исправительных мер. Действительно, мочалка чрезмерно усердствует в своём волчьем стремлении догнать и укусить непокорного. Вечный вопрос педагогики (да и не только) – можно ли воспитывать такими жестокими методами?! Можно ли страхом загнать человека в чистоту и опрятность? И судьёй в решении этого вопроса выступает опять же представитель животного мира – холоднокровный, но мудрый.

Ну конечно, это не кто иной, как Крокодил – излюбленный персонаж Чуковского. В его сказках он может олицетворять и силы добра, как в «Бармалее», и злую волю, как в «Краденом солнце». Герой старой сказки «Крокодил» вообще сложен и противоречив – он и злодей, и жертва, и любящий отец, и орудие возмездия, а в результате – лучший друг автора, символ торжества добродетели и примирения зверей с людьми.

В «Мойдодыре» он «хороший» и «любимый», он спасает героя от злобной мочалки – но тут же превращается в гневного обличителя. В этом месте даже ритм стиха меняется. Именно это преображение спасителя – особенно заметное в рисунках А.Каневского - настолько потрясает мальчика-неряху, что он сам бросается туда, откуда только что в ужасе бежал со всех ног. Таким вот образом и решается педагогический вопрос – всякое принуждение должно иметь разумную меру, только тогда и придёт осознание необходимости добровольного самоочищения!

В наше время Чуковского почему-то принято упрекать в излишней жестокости – что поделаешь, «разгул гуманизма»! Вот, мол, одно имя чего стоит - «Мой-ДО-ДЫР»! Зачем же до дыр? Мягче надо!.. Да, сказки у него действительно страшноватые, но ведь это абсолютно в традиции фольклора, причём не только русского. Какие ужасы рассказывают малышам и Братья Гримм, и Перро, и даже Андерсен, а что уж говорить о людоедских притчах Востока! Да и по сравнению с разнообразной современной продукцией для детей стихи Корнея Ивановича – верх добродушия. Мало того, что всё непременно хорошо кончается – у него даже поверженный злодей как правило не погибает (ну разве только если он – мерзкое, рыжее, усатое насекомое или мохнатое паукообразное!). Даже укравший солнце крокодил, видимо, уползает обратно в озеро - помятый медведем, но живой! А Бармалей и вовсе исправляется после пребывания в чреве другого крокодила, подобно библейскому пророку…

Вот, как говорится, до каких глубин можно подняться, листая старые детские книжки. А почему бы и нет? Хотим или не хотим, пришло время пересматривать традиционные трактовки – разумеется, не забывая и не отменяя их. Взгляните, как современный театр разворачивает и выворачивает классику, доходя порой до абсурда - так же и художники, иллюстрируя детские книжки, имеют полное право предлагать самые парадоксальные решения.

Другое дело, что научить отличать достойное серьёзного внимания от того, что заслуживает всего лишь искреннего изумления – вот задача, которую каждый решает сам, ну, а младшее поколение – всё-таки при некотором участии старшего. И отечественная детская книга, которая и по текстам, и особенно по иллюстрациям, давно почитается лучшей в мире – в каком бы состоянии она не находилась в данный момент - продолжает это благородное и нелегкое дело.

Михаил Салтыков



Подробности

  • Открытие: 28 марта 2019 г. в 19:00
  • Дни работы: 29 марта — 9 апреля 2019 г.
  • Выходной: Cреда

Поделиться событием