Книга Экклезиаста. Илья Табенкин

Экклезиаст Табенкина: вне и внутри традиции

Книга Экклезиаста, то есть Проповедующего в собрании — одна из так называемых «учительных книг» Ветхого Завета. В иудейской традиции, как впоследствии и в христианском богословии, «царь, сын Давидов», которым называет себя Проповедник, обычно идентифицировался с царем Соломоном, некоторые отцы христианской Церкви видят в Проповеднике Самого Мессию.

Книга Экклезиаста была всегда очень трудна для иллюстрирования — этот текст сродни книгам Притч и Премудрости Соломоновой, он состоит из набора поучительных сентанций и афоризмов, и в нем еще меньше, чем в названных книгах, сюжета, непосредственного действия. По сравнению с конкретными, деловыми советами книги Притч и ощущением глубокой осмысленности мироустройства в книге Премудрости Проповедник более меланхоличен, главный мотив его книги — разочарование, повторяющийся рефрен «хавель хавалим», в традиционном синодальном русском переводе «суета сует и томление духа». Однако буквальное значение слова «хавель» — пар, дыхание, ветер, даже «ничто». В современном переводе А.Графова этот рефрен звучит так: «все — пустое, и все — погоня за ветром».

В средневековых рукописях, содержащих полный текст Ветхого и Нового заветов, миниатюрист мог предпослать книге Экклезиаста лишь подобие «авторского портрета» — изображение аллегорической фигуры Самой Премудрости на троне или коронованного Соломона, наставляющего слушателя. Может быть представлен и царь Соломон на троне, а по обе стороны от него две женские фигуры — Sapientia — воплощенная Предмудрость — и Vanitas — суета, тщетная пустая слава. Эта последняя и станет предметом особого интереса мастеров Возрождения и Нового времени.

Позднее Средневековье в большей степени сосредоточилось на более развернутых аллегорических изображениях пустой тщеты. Тема последних строк книги Экклезиаста, где иносказательно описывается кончина человека, оказывается особенно актуальна после великой чумы середины XIV века, когда на сто с лишним лет популярны становятся не буквально иллюстрирующие Экклезиаста, но близкие к нему по направленности композиции «Встреча трех живых и трех мертвых», «Танец Смерти», «Триумф Смерти». В первом случае иллюстрируется средневековое переложение притчи об аркадских пастухах, история о трех знатных юношах-охотниках, встретивших на дороге трех мертвецов в разной стадии распада, возвестивших им: «Мы были такими как вы — вы будете такими, как мы!» Скелет как напоминание о смерти может помещаться рядом с фигурой донатора, как в «Троице» Мазаччо. Во втором случае Смерть в образе скелета увлекает представителей всех сословий и возрастов — императора, папу, кардинала, купца, горожанку, ребенка… Наиболее далек от философской направленности текста Экклезиаста «Триумф Смерти», где она — всадник-скелет на коне-скелете, близкий к четвертому всаднику Апокалипсиса.

В качестве более точной иллюстрации к книге Экклезиаста начиная с XV века в Северной Европе используются memento mori — «напоминания о смерти» — изображения черепа внизу или на обороте портретного изображения, персонификации Хроноса-Времени или Термина-Конца (как в гравированном гольбейновском портрете Эразма Роттердамского). В «Портрете Бургмайра с женой» Лукаса Фуртенагеля в зеркале вместо лиц моделей отражаются черепа, в гольбейновском «Портрете послов» сильно растянутое и опознаваемое лишь с определенной точки зрения изображение черепа находится у ног молодых дипломатов.

В искусстве конца XVI-XVII веков Ванитас становится особым самостоятельным видом натюрморта, иногда с персонификацией. В работах Филиппа де Шампеня, Питера Класа, Антонио Переды появляются череп, оплывшая догорающая свеча, увядающие срезанные цветы (особенно стОящие целое состояние тюльпаны), мыльные пузыри, иллюстрирующие латинскую пословицу «Человек — не более, чем мыльный пузырь». Сюда же входят, как в «Автопортрете с эмблемами Тщеты» Давида Бальи, опрокинутый бокал, разорванные бусы («пока не порвался серебряный шнур и не раскололась золотая чашу, и не разбился кувшин у источника…»), здесь же знаки царской власти и священнического достоинства, как в натюрморте Питера Бойля.

Как мы видим, в классической традиции книга Экклезиаста никогда не была — и не могла быть в силу законов жанра — проиллюстрирована буквально.
Иллюстрации Льва Табенкина стоят абсолютно вне предшествующей традиции и представляют зрителю иной, очень мало соприкасающийся с ней опыт — три серии иллюстраций к полусотне избранных (иногда данных в нескольких вариантах) стихов-афоризмов. В этом ряду совмещаются несколько тем и жанров. Часть цитат проиллюстрированы с учетом восточного колорита, а часть очевидно перенесена в современность и трактована по-брейгелевски прямолинейно. Так, несколько раз повторяющиеся стихи в духе «что я нашел прекрасного и приятного — есть, пить и наслаждаться добром», «нет лучше для человека под солнцем, чем есть, пить и веселиться» соотнесены и с изображением Соломона с наложницей, и с явно современной сценой — парой сомнительного вида за столиком ресторана. Власть имущие у Табенкина — и богачи в восточных одеждах, считающие золото, и вполне узнаваемые биржевики, и хищные птицы. Жанр иллюстраций колеблется от аллегории (так, стих «время собирать камни» проиллюстрирован с явной оглядкой на напрасный труд Сизифа) до прямолинейной карикатуры (стиху «Какое преимущество у человека перед скотом» соответствует свиная голова). Мощь и пластическая убедительность манеры, напоминающей иногда ранние работы Пикассо, контрастирует с видимой ничтожностью и бессмысленностью происходящего. Первое впечатление упрощенной жанровости многих иллюстраций раз за разом оказывается неверным — как в брейгелевских «Пословицах», за многими деталями стоит скрытый смысл — так, за мыльными пузырями к стиху «труд глупого утомляет его» скрывается описанная выше традиция аллегорий Vanitas, за совами-начальниками — филины христианского бестиария, символизирующие Сатану. Ассоциативный кругозор мастера очень широк и в отношении пластических цитат. Персонажи, несущие на головах химеры, надутые безумием, вызывают ассоциации с дирижаблями Лабаса, говорящие атрибуты-шляпы (сундук купца, рюмка и шкалик на головах слуг) — персонажей Тышлера, мимика скалящихся в бессильной злобе завистников не может не напоминать о «Гернике» Пикассо, ангелы Страшного суда — о Мелоццо да Форли.

В целом от цикла остается впечатление осколков панорамного пейзажа в даже не в брейгелевском, а в босховском, где над всей бессмысленной деятельностью человека — далекий, никому не заметный, но очевидно присутствующий Божий взгляд. «Cave, cave, Dominus videt» — «Бойся, бойся, Господь видит», надпись в центре босховских «смертых грехов» выражает ту же мысль — нас всегда видно, а мы и не замечаем.

Божьи ангелы парят над этим пестро-многослойным, и при этом стилистически однородным, живым, теплокровным, бессмысленно суетящимся и выживающим миром, взирая сверху на тех, кто за долгие тысячелетия ничуть не изменился. А люди все так же наряжаются, роскошествуют, поют, любят, кричат от боли или молятся, так же таращат глаза девушки и птицы, так же проливается кровь — человека на войне или быка на бойне, «умирают и те другие, и дыхание у тех и других одно, и ничем человек не лучше животных, ибо все — пустое».

«Что было — то и будет,
Что случалось – то и случится,
И нового нет под солнцем.
Порой говорят: «Это новое, гляди!»
Но и это бывало
В прошедших веках.»

Анна Пожидаева



Подробности

  • Открытие: 14 марта 2019 г. в 19:00
  • Дни работы: 15 марта — 26 марта 2019 г.
  • Выходной: Cреда

Поделиться событием